Человеческое тело может быть холстом или глиной. Но также оно может быть и предметом искусства, если брать такой жанр, как перфоманс. А еще тело может стать предметом восхищения или вожделения. Не личность, именно тело.
В контексте разговора об обнаженной натуре первое, что приходит мне в голову — это постановка с моделью в художественном классе. Где модель не просто объект, а личность, помещенная в определенные контекст, условия и рамки. В первую очередь меня интересует, что чувствует человек, каково его состояние. Пожалуй, это для меня наиболее важный вопрос.
А если все же говорить о конкретном произведении, то в живописи это — ренессансные работы и самая яркая из них — Даная Рембрандта, а также провокационные фотоработы Хельмута Ньютона.
Мы привыкли говорить о зрителе — что он видит, чувствует, желает. А я смещаю фокус на модель. На того, кто является телом в этот момент.
Где в этом есть подлинность и обязательно ли при этом быть голым? Голым — да, это основа. Пожалуй, это и есть точка отсчета. Модель обнажена перед зрителем и уязвима. Зритель или художник выбирает как относиться к этому «чистому полотну». При этом (важный нюанс) модель является участником произведения, модель ли она или объект в перфомансе. Не за художником последнее слово, оно — в сотворчестве. И это очень важно. В этом как раз и может проявиться характер и властность модели, согласно ее состоянию, ее не пассивная роль. В ее уязвимости — ее сила.
Тем самым, я отбираю у художника или зрителя монополию на власть.
Модель — это тот (или та), кто ОТЗЫВАЕТСЯ на предложение художника. Соглашаясь, она идет навстречу идее, доверяя, но при этом осознавая свои границы. Навстречу этому, и художник, доверяя модели, открывает глубину идеи или ее провокационность, беря в пример Хельмута Ньютона. Таким образом они оказываются на одной волне и усиляют друг друга, и несут к зрителю результат своего сотворчества.
Если модель входит в образ и становится героем, то ее личность немного отходит на второй план, тем самым она передает власть автору — художнику. И в этот момент он может «лепить», опираясь на свое виденье, до предела границ. И если модель не может или не хочет переступить через границу, то искусство на этом не заканчивается, оно начинает трансформироваться и становится живым.
Таким образом, самое ценное в сотворчестве — это не момент полного слияния и согласия, а момент сопротивления. Точка, где что-то идет не по плану.
И это сопротивление невозможно предугадать. Поэтому всегда и стоит брать «запас» на то, что может пойти не по плану. В этом и ценность живого искусства — в его непредсказуемости.
Может возникнуть вопрос: В какой-то момент, при таких условиях, проект может быть под угрозой срыва? И когда это трансформация, а когда провал? Вот здесь и берет свою власть здравый смысл и доверие. Ведь человека невозможно заставить делать то, чего он не хочет, да и нельзя попросту это делать. Значит любое «нет» — это «нет». Тут, как и в жизни — все достаточно просто и нет места спешке и насилию.
А что же зритель?
Зритель в праве привносить свои смыслы в произведение и да, он может по-разному реагировать. К примеру, ту же ДАНАЮ облили кислотой! Это ли не реакция на то, что хотел сказать художник? Зритель, возможно, не выдержал ее невинности, идеальности, наготы, уязвимости, известности и возжелал ее уничтожить, а может быть даже возжелал ЕЁ, и не вынес ее недоступности. В этом стоит быть очень осторожными, потому что искусство может вызывать разные реакции. От чего-то созидательного до импульса к разрушению. Зритель всегда смотрит на конечный результат. Он ничего не может изменить, только лишь наблюдать свою реакцию или предоставить возможность другим зрителям наблюдать за своей реакцией, что уже почти является перфомансом.
Сам же перфоманс, по своей сути — это действие. В некоторых случаях зритель может оказаться участником и влиять на результат произведения, являясь обязательным звеном и со-творцом! И вот здесь важно заметить, что разделяя ответственность за конечный итог, зритель привносит абсолютную непредсказуемость, по сути границы размываются довольно сильно, и в таком случае, доверие и уязвимость могут стать слабостью. К примеру — перфомансы Марины Абрамович. В знаменитом «Rhythm 0» она позволила зрителям делать с собой что угодно, и они дошли до насилия. Доверие обернулось угрозой жизни и здоровью.
* * *
Существует такая гипотеза:
Эстетика начинается там, где мы сохраняем дистанцию.
Мы смотрим, созерцаем, не вторгаемся. Срам (или стыд) возникает, когда дистанция исчезает, когда нас «затягивает» внутрь, когда тело перестает быть образом и становится ПРИЗЫВОМ.
И вот здесь самая тонка грань.
- Художник высказался
- Модель доверилась
- Зритель реагирует
Обнажение — это искусство, если была идея. Понятие красоты у всех разное. Эстетика — это когда в этой наготе есть договор и уважение. Срам — это когда хотя бы одного из троих превращают в вещь и лишают выбора.
Получается, как будут реагировать на искусство за закрытыми дверями, невозможно предугадать. Соответственно предсказуемость результата неизвестна.
А ту Данаю Рембрандта, после того как её облили кислотой, реставрировали 12 лет. И знаете, что осталось на холсте после реставрации? Следы кислоты. Их не стали закрашивать полностью. Они остались как часть истории картины. Как шрам. Это стало напоминанием о том, что искусство живое — оно терпит раны и продолжает существовать.
И вот любопытный вопрос назрел: «В этом случае зритель, совершивший это — соучастник (со-творец) или просто преступник?» ответьте в комментариях
Нагота в искусстве это не только про тело. Это нагота всех троих — художника, модели и зрителя. Это уязвимость и доверие. Это уважение к границам и чувствам. Это осознанность всех участников.
Искусство живет, потому что оно уязвимо.
(!!!)
Использование всех материалов сайта возможно только с письменного разрешения автора
(!!!)
